Рубрика Сцена и Логос

Сцена и Логос. Эти понятия неразрывно связаны. Когда мы читаем в Священном писании «Сначала было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог», мы, по сути, раскрываем алгоритм всякой созидательной деятельности, в основе которой – акт творения.

Цикл лекций Александра Дугина, главного философа современной России, посвящен онтологии и антропологии театра. Курс был прочитан при аншлагах в МХАТе имени Горького период художественного руководства Эдуарда Боякова. У нас есть возможность познакомить с основными положениями курса читателей Контекста и канала Театра на Ордынке в дзене.

Александр Дугин. Онтология и антропология театра.

Часть первая.

Наш курс имеет три раздела.

Первый.

Онтология – это учение о бытии. Соответственно, в онтологии театра мы будем рассматривать, как театр относится к такой главнейшей философской категории, как бытие. По аналогии с одним из главных философских произведений ХХ века «Бытие и время» (Sein und Zeit) Хайдеггера наш курс посвящен теме «Бытие и театр».

Бытие – это проблема. Мы можем ходить вокруг него и пытаться нащупать онтологию, то есть учение о бытии, причем всякий раз, когда мы говорим: «Это бытие, вот оно – бытие, вот это бытие - вот это есть, а этого – нет», мы всегда говорим о чем-то частном, как будто нам понятно, что такое «есть». Если же мы начнем наоборот: «Вот есть чистое бытие, из него всё вышло» - там тоже нам кажется, как будто мы понимаем, что такое «чистое бытие», хотя мы имеем дело только с частями.

Уж ладно с бытием – это философия, но кажется, что театр-то мы знаем. Но на самом деле это не так. Допустим как гипотезу, что мы не знаем, что такое театр. Мы будем это понимать вместе с вами.

Второй.

Антропология – это учение о человеке. Антропология театра предполагает, как театральное действие, как театральная практика, как театральная теория, как театр в целом относится к человеку, какое место играет человек в театре, кто такой актер и как он назывался в разных культурах и каково его место; кто такой режиссер, кто такой сценарист и кто такой зритель. Потому что, если мы не до конца еще знаем, что такое театр, соответственно, мы не знаем его гуманистического, человеческого наполнения или его частей. Вот это вторая часть нашего курса.

Третий.

Десакрализация или ресакрализация театра. Речь пойдет об истории театра, которая начинается с сакральности, то есть со священных культов. Театр (древний театр) принципиально сакрален, он развивается из мистерий (об этом мы тоже поговорим, что такое мистерия). Постепенно он всё больше десакрализируется. И в конце курса мы подойдем к самой главной проблеме – возможно ли вернуться к сакральным корням театра? То есть, возможно ли спасти театр от истории театра, потому что история театра движется в противоположном от его изначального значения направлении. То есть, у нас есть и драма, есть своего рода, интрига в этом курсе, есть некий детектив. Поэтому, вместо банального рассказа о том, что мы все знаем, я постараюсь превратить этот курс в открытие всё новых и новых горизонтов, которые мы вместе с вами будем исследовать.

Итак, первая часть – онтология театра. С самого начала надо обратить внимание на этимологию. Мы говорим слово «театр», но, поскольку оно не родное в нашей речи, то мы сразу же, если угодно, грабим самих себя. Потому что мы используем слово другого языка, которое в том языке, на котором оно произносится, имеет смысл, конкретный.

Театр («theater») образован от греческого слова «θεάομαι», то есть «созерцать». Отсюда понятие «зрелище». Самый точный русский аналог понятия «театр» - это «зрелище» (от слова «зреть», «зрение», «наблюдение»), потому что «θεάομαι» означает именно «зреть», «созерцать», «со-зерцать», «зрение», «видение».

Есть и славянское слово «позорище». «Позорище» - это выставление на обозрение, на созерцание. То есть это старорусское, старославянское слово «позорище» не сводится к тому, что кого-то подвергают позорному наказанию. Это понятие гораздо шире.

Еще одно слово, которое образовано от этого же греческого корня «theaomai» это «theoria» - то есть, теория. Теория («theoria» по гречески) – означает то же созерцание, то же самое зрение, то же зрелище, то же созерцание. Поэтому, на самом деле «теория» и «театр» - это очень близкие вещи. И там, и там: и в «театре», и в «теории» мы созерцаем, то есть осуществляем акт «theaomai» – мы видим, мы смотрим.

Здесь очень важно обратить внимание на иерархию органов чувств, с которой имели дело древние греки, у которых родилась и философия, и практически синхронно – театр. То есть театр и философия – ровесники. В Древней Греции они появляются приблизительно в одно и то же время. Полноценная философия и theoria, как главное умозрение, главный метод философии и – театр (Эсхил, Софокл, Еврипид).

Итак, «theoria», которая является основой философии, и «созерцание», связаны с театром.

Аристотель утверждал, что органы чувств расположены в иерархии. Одни ощущения более благородны, а другие – менее благородны. Те, которые более благородные, имеют большее отношение к бытию (и вот мы уже подходим к онтологии театра). А те, которые менее благородные – те дальше отстоят от бытия и от сущности, и всё более и более материальны.

Существует 5 органов. Высшим органом чувств было зрение. Почему (с точки зрения Аристотеля)? Потому что мы вначале видим молнию, а потом мы только слышим гром. То, что видится на наибольшем расстоянии, то, что схватывается быстрее, то ближе к миру богов, стремительных и легких. А то, что мы слышим позже, то, что мы воспринимаем ближе к нашему телу – это имеет отношение к животному миру, к камням, к вегетативным и минеральным корням бытия. Соответственно, бытие в чистом, божественном виде связано со зрением. И иерархия чувств идет такая: вначале идет зрение (по Аристотелю), потом идет слух (потому что гром мы слышим во вторую очередь), далее идет обоняние (обоняние от жертвенного костра). Кстати, дым жертвенного костра лежит в основе греческого понятия «Бог», «θεός». Четвертое чувство – это тактильное чувство. Мы же воспринимаем тактильное прикосновение только когда источник этого находится в непосредственной близости к нам, а запах мы можем почувствовать заранее. И последнее, самое низменное чувство, является вкусом. Вот, смотрите – уже видно, как перевернута у нас иерархия. Мы ведь, в основном, начинаем с того, вкусно или нет, послевкусие, потом тактильное чувство, потом уже запахи, лосьоны, духи. А уж, что мы слышим, что мы видим – это уже просто на последнюю очередь оставляем.

У древних греков было наоборот. И вот тут возникает очень интересный момент: как эта иерархия чувственного мира (а ведь чувственный мир по-гречески называется «эстетика», то есть, понятие о чувственном мире, о его организации). Так вот, эстетическая организация чувственного мира и строится по этой иерархической вертикали.

А что из этих чувств, из этих органов чувств больше связано с бытием, больше связано с тем, что есть по-настоящему? Здесь иерархия этих чувств недвусмысленно указывает на то, что, в первую очередь, есть то, что мы видим. Во вторую очередь, то, что мы слышим. В третью – что мы обоняем. В четвертую – что нас касается. И в пятую – уже что мы глотаем и говорим, что у нас внутри. И вот это означает, что вкус менее есть, чем прикосновение, запах-есть более, чем прикосновение (на следующем уровне). Еще более есть (бытия больше) в звуке. А высшим бытием является зрение. Отсюда, это объясняет нам, почему «theoria», почему «теория», почему «умозрение» и почему «контемпляция». На самом деле, это и есть отношение к бытию. То есть, через теорию, через созерцание, через акцентирование нашей способности видеть бытие, мы и приближаемся к его сущности.

У Платона (учителя Аристотеля), мы видим еще более ясную картину. Потому что максимальным бытием Платона наделены идеи. Идеи – это некие развоплощенные вещные сущности, которые есть образцы всех вещей нашего мира (эстетического мира), телесного мира, чувственного мира. Это главная мысль Платона – учение об идеях. Идеи существуют вечно, они образцы, они проецируются в мир становления и порождают множество всяких вещей, которые уже временные и которые подлежат закону рождения и гибели, смерти.

Для нас «идея» - это слово чужого языка. Мы никогда не думаем, что оно обозначает. Или думаем, но редко. А на самом деле идея – это пассивное причастие от того же глагола idein - видеть, то есть то же самое значение, что и «theaomai»-видеть. То есть идеи – это то, что мы видим. Отсюда понятно, как выстраивается гносеологическая иерархия и онтологическая иерархия. Потому что идеи (по Платону) – это то, что ЕСТЬ. Это не мысли человека в голове, это то, что ЕСТЬ ВСЕГДА. Мысли приходят и уходят. Или не приходят. Для Платона идеи – не человеческие мысли, а то, что человек в процессе мышления способен созерцать на самом пике бытия. Это не обычное видение, а это какое-то особое видение. Опсия.

Опсия (эпиопсия) – когда взгляд обращается вглубь бытия, когда обращается взгляд на само бытие, на божественную вечную сферу света – тогда происходит некое обнаружение самой сути того, что есть. Только через это концентрированное эксклюзивное напряженное зрение мы вступаем в контакт с бытием. Бытие и зрение неразрывно связаны между собой.

Дальше уже мы говорим об иерархии зрения. А здесь нам помогает Плотин. Он считает, что есть правильное зрение, а есть не правильное зрение. Правильное зрение – это зрение с закрытыми глазами. Потому что - на что в этом мире смотреть? Этот мир только сбивает с толку. Поэтому зрение делится на профaническое (не верное зрение, но все-таки более благородное) и на истинное зрение, которое происходит с закрытыми глазами. Что значит – с закрытыми глазами? С закрытыми глазами означает, что наш взор должен быть погружен внутрь себя, на нашу бессмертную душу, на наш архетип, на идею нас самих. И вот в этом созерцании обращения взора (но именно взора, а не другого качества) внутрь, мы преодолеваем границы телесного, эстетического зрения и переходим к умозрению, к особой форме восприятия бытия, которая связана с умозрением, со зрением ума, с умным зрением. И момент эпоптии в мистериях» - это тот момент, когда божество открывается мистам/неофитам, которые проходят это посвящение.

Это момент эпоптии, обнаружения не какого-то необычного предмета, а некой сцены, или ситуации, или явления, которое принципиально ЕСТЬ. По сути дела, целью философии является созерцание бытия. Но созерцание бытия в чистом виде – оно чрезвычайно трудно, потому что для того, чтобы увидеть бытие в чистом виде, надо перейти границы тех пространств, тех срезов реальности, где бытие рассеянно в множестве предметов. Такое внутреннее движение к сознанию для того, чтобы видеть отсутствующее запредельное единое – это и есть истинное созерцание и истинная цель философии.

Театр – и есть то место, где осуществляется философская теория. То есть, «theater», «theatron» (по-гречески) – это место философии, это место созерцания. И едва ли древние греки пришли бы в театр, если бы там они видели что-то обычное, что-то банальное, что-то тривиальное, что есть везде. Они пришли туда за зрелищем. А зрелище, источником зрелища, смыслом зрелища является созерцание бытия. Поэтому древние греки приходили в театр за созерцанием бытия. Следовательно, театр – это нечто философское, это поле умозрения.

Продолжение следует.