Эдуард Бояков. Театр создает мир
7 октября состоялось открытие «Театра на Ордынке». Не просто открытие нового сезона, а рождение театра.
Есть ли у нас право так говорить? Ведь театр в этом доме существует десятки лет. Да, верно. Но верно и другое. Театр – живой организм. И в этом, в нашу цифровую эпоху, проявляется его аналоговая, органическая сущность: ничто так не близко природе человека как театр. Театр, как и человек, меняется каждую секунду, растет, стареет, болеет. Театр рождается и умирает.
Когда в здание Театра имени Ленинского комсомола пришел Марк Анатольевич Захаров – началось становление нового театра, который позже назвали Ленкомом.
Когда в Московский театр драмы и комедии пришел Юрий Петрович Любимов, началась жизнь нового театра, который спустя несколько лет был назван Театром на Таганке.
В доме номер 31 по Малой Ордынке был театр «Луны», но его время ушло. Три года здесь был «Театр на Малой Ордынке». И вот теперь рождается новый театр, с новым именем: «Театр на Ордынке». И это уже совершенно другой театр. Какой? В своем блоге я лишь начну отвечать на этот вопрос. Полный ответ будет содержаться не в словах, а в каждом спектакле, в каждой встрече со зрителем.
Давайте разберемся – существует ли вообще запрос на новые смыслы и актуальные формы. Мы уверены, что да. Ведь мы оказались в новом для нас мире. В нем происходят невероятные изменения – геополитические, культурные, антропологические. Меняется система ценностей и приоритетов. Миссия театра – чувствовать нерв этих изменений и резонировать с ними, а не просто соответствовать сложившемуся мэйнстриму. Впрочем, такому мэйнстриму и соответствовать не хочется.
Попробуем поставить диагноз современному театру.
Я вижу два фактора.
Во-первых, российский театр наследовал постмодернистскую либеральную парадигму. Это наследство – не только из 90-х, это наследство и поздне-советского театра, с его диссидентством и преклонением перед Западом. Постмодернистский театр культивировал нетрадиционные архетипы, растабуировал недавние запреты, предъявлял новые эстетические принципы, которые долгие годы были задавлены нормативами социалистического реализма. Надо заметить, что некоторые аспекты этой парадигмы весьма ценны и актуальны и сегодня – прежде всего в области языка и формы.
Во-вторых, после событий 14-го и 22-го годов, возник запрос на традиционализм, патриотическую повестку. Но российский театр, в своем большинстве, не готов на этот запрос реагировать искренне, побеждает сервильная, приспособленческая практика.
Конечно, сегодня остались островки живого театра, такие, как театр Льва Додина или театр Андрея Могучего. Таким островком мы хотим стать, а может быть и архипелагом.
В мэйнстриме, мы имеем два типа театрального продукта:
Даже высокие художественные образцы, вроде балета Чайковского «Щелкунчик», превращаются в выхолощенный социальный ритуал. Противопоставить которому нечего, кроме симбиоза антрепризы и Камеди-клаб.
Те немногие художники, которые сохранили интерес к актуальному языку, к новым формам уходят в предельный индивидуализм, в артхаус, в бесконечное мазохистское исследование собственных комплексов и в сетования на несправедливый, грубый мир.
Театр десакрализуется. Перестает быть таинством. Перестает быть тем, чем он был в середине XIX-го века, когда Михаил Щепкин говорил о своем служении, как о священнодействии, и в веке XX-м, когда творили Станиславский, Дягилев, Немирович.
Мы хотим вернуть театру сакральность, мистерию. Вернуть веру в возможность преображения человека. Вернуть веру в творчество и красоту. Оторвать театр от потребительства и дешевой, сиюминутной политики. Иосиф Бродский в своей Нобелевской лекции выдвинул парадоксальный, но очень верный для понимания миссии театра тезис: «эстетика выше этики».
Мы постараемся построить театр вашей и нашей мечты.
Театр, который строили и о котором мечтали наши учителя.
Театр, который имел в виду великий Шекспир, чью фразу
«Мир – театр, люди в нем актеры…» в современном мире понимают неверно, думая что речь идет о тотальном лицедействе и притворстве.
И в эпоху Ренессанса, и в Античности речь шла о другом.
Шекспира вдохновлял Петроний, фраза которого Mundus universus exercet histrioniam (весь мир занимается театральным искусством) – была на фронтоне Театра Глобус .
Шекспир осознавал, что исторически театр был местом явления высшего смысла, местом воплощения философской теории. Театрон – греческое слово, означающее место созерцания бытия. Театр, созерцание, теория – эти слова этимологически связаны, имеют один общий корень. А еще слово Театрон имеет общий корень со словом Теос - Бог. Античный человек приходил в театр за созерцанием бытия в пространстве, смежном с храмом. То есть всеобщий, универсальный мир, создаётся игрой актеров, текстом драматурга и приемами режиссуры.
Любой театр есть Глобус или «Mundus», Мир, «universus». Он является Идеей Мира, не его отражением, не его зеркалом. Театр первичен. Вся полнота бытия сводится в одну маленькую сцену. Вот что имел в виду Шекспир, а вовсе не то, что мир погряз в лицедействе.
Настоящий театр должен быть интегральным, вмещающим в себя всю полноту мира, все четыре измерения:
Все это встречается в театре. Над всем этим – наша вера и Дух.
Все это помогает понять другую известную формулу, формулу Станиславского о «жизни человеческого духа на сцене».
Мы верим, что
Театр не отражает, а создает мир
Театр – это практика жизни
Практика актёров, режиссёров, художников, всего коллектива театра, включая администраторов. И конечно зрителей. В итоге прикосновение к театру должно хотя бы чуть-чуть изменить человека. Сделать его лучшей версией себя.
Мы приглашаем всех вас – друзей, партнеров, коллег, студентов - в удивительное путешествие. Мы зовем вас строить театр вместе.
Мы верим, что в этом пространстве даже рекламный слоган может обрести магическую силу. Что мы действительно сможем стать лучше и чище.
Выйдешь другим!
Есть ли у нас право так говорить? Ведь театр в этом доме существует десятки лет. Да, верно. Но верно и другое. Театр – живой организм. И в этом, в нашу цифровую эпоху, проявляется его аналоговая, органическая сущность: ничто так не близко природе человека как театр. Театр, как и человек, меняется каждую секунду, растет, стареет, болеет. Театр рождается и умирает.
Когда в здание Театра имени Ленинского комсомола пришел Марк Анатольевич Захаров – началось становление нового театра, который позже назвали Ленкомом.
Когда в Московский театр драмы и комедии пришел Юрий Петрович Любимов, началась жизнь нового театра, который спустя несколько лет был назван Театром на Таганке.
В доме номер 31 по Малой Ордынке был театр «Луны», но его время ушло. Три года здесь был «Театр на Малой Ордынке». И вот теперь рождается новый театр, с новым именем: «Театр на Ордынке». И это уже совершенно другой театр. Какой? В своем блоге я лишь начну отвечать на этот вопрос. Полный ответ будет содержаться не в словах, а в каждом спектакле, в каждой встрече со зрителем.
Давайте разберемся – существует ли вообще запрос на новые смыслы и актуальные формы. Мы уверены, что да. Ведь мы оказались в новом для нас мире. В нем происходят невероятные изменения – геополитические, культурные, антропологические. Меняется система ценностей и приоритетов. Миссия театра – чувствовать нерв этих изменений и резонировать с ними, а не просто соответствовать сложившемуся мэйнстриму. Впрочем, такому мэйнстриму и соответствовать не хочется.
Попробуем поставить диагноз современному театру.
Я вижу два фактора.
Во-первых, российский театр наследовал постмодернистскую либеральную парадигму. Это наследство – не только из 90-х, это наследство и поздне-советского театра, с его диссидентством и преклонением перед Западом. Постмодернистский театр культивировал нетрадиционные архетипы, растабуировал недавние запреты, предъявлял новые эстетические принципы, которые долгие годы были задавлены нормативами социалистического реализма. Надо заметить, что некоторые аспекты этой парадигмы весьма ценны и актуальны и сегодня – прежде всего в области языка и формы.
Во-вторых, после событий 14-го и 22-го годов, возник запрос на традиционализм, патриотическую повестку. Но российский театр, в своем большинстве, не готов на этот запрос реагировать искренне, побеждает сервильная, приспособленческая практика.
Конечно, сегодня остались островки живого театра, такие, как театр Льва Додина или театр Андрея Могучего. Таким островком мы хотим стать, а может быть и архипелагом.
В мэйнстриме, мы имеем два типа театрального продукта:
- театр как развлечение, коммерческое зрелище,
- театр как социальный ритуал.
Даже высокие художественные образцы, вроде балета Чайковского «Щелкунчик», превращаются в выхолощенный социальный ритуал. Противопоставить которому нечего, кроме симбиоза антрепризы и Камеди-клаб.
Те немногие художники, которые сохранили интерес к актуальному языку, к новым формам уходят в предельный индивидуализм, в артхаус, в бесконечное мазохистское исследование собственных комплексов и в сетования на несправедливый, грубый мир.
Театр десакрализуется. Перестает быть таинством. Перестает быть тем, чем он был в середине XIX-го века, когда Михаил Щепкин говорил о своем служении, как о священнодействии, и в веке XX-м, когда творили Станиславский, Дягилев, Немирович.
Мы хотим вернуть театру сакральность, мистерию. Вернуть веру в возможность преображения человека. Вернуть веру в творчество и красоту. Оторвать театр от потребительства и дешевой, сиюминутной политики. Иосиф Бродский в своей Нобелевской лекции выдвинул парадоксальный, но очень верный для понимания миссии театра тезис: «эстетика выше этики».
Мы постараемся построить театр вашей и нашей мечты.
Театр, который строили и о котором мечтали наши учителя.
Театр, который имел в виду великий Шекспир, чью фразу
«Мир – театр, люди в нем актеры…» в современном мире понимают неверно, думая что речь идет о тотальном лицедействе и притворстве.
И в эпоху Ренессанса, и в Античности речь шла о другом.
Шекспира вдохновлял Петроний, фраза которого Mundus universus exercet histrioniam (весь мир занимается театральным искусством) – была на фронтоне Театра Глобус .
Шекспир осознавал, что исторически театр был местом явления высшего смысла, местом воплощения философской теории. Театрон – греческое слово, означающее место созерцания бытия. Театр, созерцание, теория – эти слова этимологически связаны, имеют один общий корень. А еще слово Театрон имеет общий корень со словом Теос - Бог. Античный человек приходил в театр за созерцанием бытия в пространстве, смежном с храмом. То есть всеобщий, универсальный мир, создаётся игрой актеров, текстом драматурга и приемами режиссуры.
Любой театр есть Глобус или «Mundus», Мир, «universus». Он является Идеей Мира, не его отражением, не его зеркалом. Театр первичен. Вся полнота бытия сводится в одну маленькую сцену. Вот что имел в виду Шекспир, а вовсе не то, что мир погряз в лицедействе.
Настоящий театр должен быть интегральным, вмещающим в себя всю полноту мира, все четыре измерения:
- субъективное: наши личные мысли и чувства;
- объективное: наше тело, наша физика, наука, то, что можно охватить рацио;
- третье измерение – это культура, коллективные мифы и язык, система знаков, семиотика;
- и, наконец, четвертое измерение – социальное: семья, коллектив, нация, экономика, политика.
Все это встречается в театре. Над всем этим – наша вера и Дух.
Все это помогает понять другую известную формулу, формулу Станиславского о «жизни человеческого духа на сцене».
Мы верим, что
Театр не отражает, а создает мир
Театр – это практика жизни
Практика актёров, режиссёров, художников, всего коллектива театра, включая администраторов. И конечно зрителей. В итоге прикосновение к театру должно хотя бы чуть-чуть изменить человека. Сделать его лучшей версией себя.
Мы приглашаем всех вас – друзей, партнеров, коллег, студентов - в удивительное путешествие. Мы зовем вас строить театр вместе.
Мы верим, что в этом пространстве даже рекламный слоган может обрести магическую силу. Что мы действительно сможем стать лучше и чище.
Выйдешь другим!
